Машины как я

– Поговорим о прекрасном, – сказал он тоном, не допускавшим возражений. – Что ты видел или слышал такого, что считаешь прекрасным?

– Миранду, очевидно. Она на редкость прекрасная женщина.

– Разумеется. И что ты испытываешь к ее красоте?

– Я испытываю к ней большую любовь.

Он обдумал это.

– А как Адам относится к твоим чувствам?

– Были кое-какие трудности, – сказал я. – Но, я думаю, он согласился принять реальное положение вещей.

– Правда?

Бывает, что вы замечаете какое-то движение до того, как увидите сам движущийся объект. И в тот же миг ваш разум достраивает картину, реагируя на ожидания или вероятность. Смотря по обстоятельствам. Что-то в траве у пруда кажется вам лягушкой, но затем оказывается листом, колышимым ветром. Говоря обобщенно, это был один из таких моментов. Некая догадка промелькнула мимо или сквозь меня и исчезла, и я не мог уверенно описать то, что заметил.

Максфилд подался вперед, и две его подушки упали на пол.

– Позволь, я проверю это на тебе, – сказал он, повышая голос. – Когда мы с тобой познакомились, когда мы пожали руки, я сказал, что много слышал о тебе и с нетерпением жду возможности поговорить.

– Да?

– Ты ответил мне то же самое, слегка в иной форме.

– Извините. Я немного нервничал.

– Я увидел тебя насквозь. Ты это понял? Я понял, что это из-за твоей… как бы ты ни называл это… программы.

Я уставился на него. Приехали. Лист действительно оказался лягушкой. Я уставился на него и сквозь него, пытаясь постичь всю глубину происходящего абсурда. Вот же умора. Или оскорбление? Или новая веха в антропологии? Или ничего из этого. Просто старческий маразм. Взял палку не с того конца. Отличная застольная история. Или я наконец выявил в себе что-то глубоко трагическое. Максфилд смотрел на меня, ожидая ответа, и я принял решение.

– Это называется отзеркаливание, – сказал я. – Такое встречается у людей на ранних стадиях слабоумия. Без здоровой памяти все, что они знают, это то, что они слышали последним, и просто повторяют это. Компьютерная программа была разработана очень давно. Она использует эффект отзеркаливания, то есть задает простой вопрос и создает впечатление интеллекта. Самый базовый уровень кода, очень эффективный. У меня он включается автоматически. Обычно в ситуациях, когда мне не хватает данных.

– Данных… Ты несчастный ублюдок… Ну что ж.

Максфилд откинулся на спинку, так что его взгляд направился в потолок. Довольно долго он пребывал в задумчивости. И наконец сказал:

– Это не то будущее, которое я мог бы принять. Или хотел бы.

Я встал, обошел стол, поднял подушки и вернул их на прежнее место, под его бедра.

– Прошу прощения, – сказал я, – но у меня садятся батареи. Мне нужна подзарядка, а кабель внизу, на кухне.

Рокочущий звук из-под кресла внезапно прекратился.

– Отлично, Чарли. Ты иди, подзарядись, – сказал он медленным, добрым голосом, не отнимая головы от спинки, и закрыл глаза. – Я побуду здесь. Я вдруг очень устал.





* * *


Я ничего не пропустил. Экскурсии по дому не было. Адам сидел за кухонным столом и слушал Кристину, которая рассказывала про отпуск в Польше и мыла посуду. Они не заметили, как я прошел мимо открытой двери. Я повернул в другую сторону, пересек холл и открыл ближайшую дверь. Передо мной открылась просторная гостиная: опять книги, картины, лампы, ковры. А за стеклянными дверьми был сад. Подойдя, я заметил, что одна из них приоткрыта. На дальней стороне подстриженного газона стояла Миранда, спиной ко мне, повернувшись к старой, полузасохшей яблоне, земля под которой была усеяна гнившими яблоками. Предвечерний свет пронизывал воздух, теплый и влажный после дождя. Меня окутал тяжелый запах фруктов, оставленных на поживу осам и птицам. Впереди спускались несколько ступеней из пестрого камня. Сад был в два раза шире дома и тянулся вдаль на двести-триста метров. Я подумал, не доходит ли он до самого Эйвона, как некоторые сады в Солсбери. Если бы я был один, я бы обязательно это проверил. Образ реки навел меня на мысль о свободе. От чего именно, я не знал. Я спустился по ступеням, намеренно стуча каблуками, чтобы Миранда услышала мое приближение.

Но, так ли иначе, она не обернулась. Когда я подошел к ней, она взяла меня за руку и кивнула на яблоню:

– Прямо под ней. Здесь был наш дворец.

Мы подошли к дереву. Вокруг ствола росла крапива и несколько отдельных шток-роз, еще в цвету. Ничто не намекало на место для привала.

– У нас был старый ковер, кушетки, книги, особый паек из лимонада и шоколадных печений.

Мы пошли вперед, мимо участка, ограниченного плетнями, где крапива с липушником душили крыжовник и черную смородину, затем миновали крохотную фруктовую грядку, тоже заброшенную, и прошли еще дальше, за штакетник, вероятно, когда-то огораживавший цветник.

Миранда спросила об отце, и я ответил, что тот заснул.

– Как вы вдвоем пообщались?

– Мы говорили о красоте.

– Он будет спать несколько часов.


За кирпичной оранжереей с коваными решетками на замшелых окнах стояла бадья для воды и каменная колода. Позади нее Миранда показала темное влажное место, где они с Мириам ловили гребенчатых тритонов. Теперь их тут не было. Не сезон. Мы пошли дальше, и я подумал, что чую реку. Я представил себе заброшенную лодочную пристань и затонувший ялик. Мы прошли мимо сарая с кирпичным компостным ящиком, пустым. Впереди я увидел три ивы, и моя надежда на реку окрепла. Мы пробрались между влажных ветвей и вышли на второй газон, также недавно подстриженный и ограниченный по краям кустарником. Сад заканчивался стеной из рыжего кирпича, с крошащимся раствором и одичавшими фруктовыми деревьями, сплетшимися ветвями. У стены стояла деревянная скамейка, смотревшая на дом, хотя его было не видно сквозь ивы.

Мы сели на скамейку и сидели молча несколько минут, продолжая держаться за руки.

– Последний раз, когда мы были здесь, – сказала Миранда, – мы говорили о том, что случилось. Снова. В те дни, перед тем как я уехала во Францию, мы только об этом и говорили. О том, что он сделал, что она чувствовала, и что ее родители никогда не должны об этом узнать. А в этом месте все напоминало нам о нашей дружбе, нашем детстве, о подростковых годах и экзаменах. Мы учили здесь уроки, проверяли друг друга. У нас был радиоприемник, и мы спорили о модных песнях. Один раз выпили бутылку вина. И гашиш курили – ужасная гадость. Нас обеих вырвало, прямо здесь. Когда нам было тринадцать, мы показывали друг другу грудь. Мы делали стойки на руках и колесо на этом газоне.

Она снова замолчала. Я сжал ее руку и тоже молчал.

– Мне все еще приходится то и дело повторять себе, – сказала она, – напоминать, что она уже никогда не придет сюда. И я начинаю сознавать… что никогда не смирюсь с этим. И не захочу смиряться.

Она снова замолчала. Я выбирал момент, чтобы сказать то, что хотел. Она смотрела прямо перед собой, не на меня. Ее взгляд был ясным, без слез. Она казалась спокойной, даже собранной.

Затем сказала:

– Я думаю обо всех наших разговорах в постели, иногда до самого утра. Секс прекрасен, и все другое тоже, но именно эти разговоры перед самым рассветом… в них самая близость… Это то, что я чувствовала с Мириам.

Вот и настал этот момент – в правильное время в правильном месте.

– Я вышел, чтобы найти тебя.

– Да?

Я замялся, вдруг задумавшись, как лучше это сказать.

– И попросить твоей руки.

Она отвернулась и кивнула. Она не была удивлена. У нее не было причин удивляться.

– Чарли, да, – сказала она. – Да, пожалуйста. Но я должна тебе в чем-то признаться. Ты можешь передумать.

Свет в саду тускнел. Опускалась тьма. Я подумал, что я слабая замена Мириам, хотя и честная. Я вспомнил, что Адам сказал в клэпемском парке. О ее преступлениях. Если она сейчас скажет, что занималась с ним сексом, несмотря на свои обещания, тогда между нами все будет кончено. Но дело не могло, не должно было быть в этом. Но что еще, какое еще преступление могла она совершить?

Я сказал:

– Я слушаю.

– Я тебя обманывала.

– Ага.

– Эти последние недели, когда я говорила, что я с утра до вечера на семинарах…

– О боже, – сказал я.

Мне захотелось по-детски зажать уши руками.

– …я была на нашем берегу реки. Я проводила вечера с…

– Ну, хватит, – сказал я и попытался встать со скамейки, но она удержала меня.

– С Марком.

– С Марком, – тупо повторил я, а затем более осознанно: – Марком?

– Я хочу взять его на воспитание. И со временем усыновить. Я ходила в этот специальный детский сад, где за ними наблюдают. И водила его на прогулки, покупала сладости.

Я поразился скорости, с которой начал переваривать услышанное.

– Почему ты мне не сказала?

– Я боялась, ты будешь против. Я настроена решительно. Но мне хочется сделать это с тобой.

Я понял, о чем она говорила. Я мог быть против. Я хотел Миранду для себя.

– А как же его мать?

Как будто бы я мог отменить ее затею правильным вопросом.

– Она в психушке, на данный момент в изоляторе. Бред. Паранойя. Возможно, из-за многолетнего пристрастия к амфетаминам. Ничего хорошего. Она может быть опасной. А отец в тюрьме.

– Ты разруливаешь это уже несколько недель, а я узнал об этом меньше минуты назад. Дай мне подумать.

Мы сидели рядом, и я думал. Как я мог сомневаться? Мне предлагалось то, что некоторые сочли бы лучшим из всего, чего можно ждать от взрослой жизни. Любовь и ребенок. Я чувствовал, как события затягивают меня и я ничего не могу с этим поделать. Это пугало и вызывало восторг. Вот, наконец, я нашел свою реку. И Марка. Танцующего маленького мальчика, который собирался уничтожить мои умозрительные амбиции. Я попробовал вообразить его в доме на Элджин-Кресент. В комнате рядом с хозяйской спальней. Он, конечно же, перевернет там все вверх дном, как и положено детям, и изгонит оттуда дух прежнего несчастного владельца. Но мой собственный дух, ревнивый, ленивый, свободолюбивый, – готов ли он к бесчисленным заботам отцовства?