Машины как я

Миранда первой нарушила молчание.

– Он самый замечательный мальчуган. Он любит, когда ему читают.

Она даже не понимала, насколько это было кстати. Читать ему на ночь следующие десять лет, чтобы он усвоил имена говорящих медведя, крысы и жабы, вечно хмурого ослика, шерстистых гуманоидов, живущих в норах в Средиземье, неотразимых ребят в шлюпках на озере Конистон. Это восполнило бы мое детское бескультурье. Забить дом доверху потрепанными книгами. И еще: я рассматривал Адама как совместный проект с Мирандой, нацеленный на то, чтобы сблизить меня с ней. Ребенок был из другой оперы, но он отлично решал эту задачу. Однако в первые минуты меня что-то смущало. Меня давило чувство долга. Я ведь говорил Миранде, что люблю ее, что хочу жениться на ней и прожить вместе с ней жизнь, но чтобы вот так решиться на отцовство, мне требовалось время. Я решил, что пойду с ней в этот специальный детский сад и увижусь с Марком. Мы возьмем его на прогулку, и тогда я приму решение.

Миранда окинула меня взглядом – в нем смешались жалость и усмешка, – и я почувствовал, что глупо делать вид, будто у меня есть выбор. Этот взгляд решил дело. Жить одному в «свадебном торте» было немыслимо. А жить со мной без Марка Миранда явно не собиралась. Он был прелестным мальчуганом и прекрасным довершением нашего союза. Не прошло и получаса, как я уверился, что ничего другого не остается. Она была права: выбирать мне было нечего. Я сдался. И испытал душевный подъем.

Так что следующий час мы сидели на удобной старой скамейке на потайной поляне и строили планы. В какой-то момент Миранда сказала:

– С тех пор, как ты его видел, у него сменилось уже два опекуна. Не справились. Теперь он в детском приюте. Приют! Что за слово такое. Шестеро в комнате, все младше пяти. Там такая грязь и не хватает персонала. Бюджет им урезали. Мальчишки дерутся. Он научился ругаться.

Женитьба, родительство, любовь, молодость, богатство, героическое спасение – моя жизнь обретала форму. В приливе воодушевления я рассказал Миранде, что на самом деле произошло между мной и Максфилдом. Я никогда еще не слышал, чтобы она так хохотала. Возможно, только здесь, с Мириам, в этом укромном, личном месте, вдалеке от дома, она чувствовала себя так раскованно. Она обняла меня.

– О, это замечательно! – повторяла она, добавляя: – Как это на него похоже!

Когда я рассказал, как сказал Максфилду, что мне нужно спуститься подзарядить батарею, она снова рассмеялась. Мы еще какое-то время говорили обо всем, а потом услышали шаги. Спутанные ветви ив, влажные от дождя, заколыхались и разошлись. Перед нами предстал Адам, на плечах его черного пиджака сверкали капли. До чего строго, формально и солидно он смотрелся, словно самоуверенный менеджер дорогого отеля. Ничего общего с турецким грузчиком. Он пересек лужайку и остановился вблизи нашей скамейки.

– Я и вправду очень сожалею, что вторгаюсь к вам вот так. Но нам пора собираться.

– Что за спешка?

– Горриндж выходит из дома примерно в одно и то же время каждый день.

– Будем через пять минут.

Но Адам не уходил. Он пристально смотрел на нас, переводя взгляд с Миранды на меня и снова на нее.

– Если не возражаете, я должен кое-что сказать вам. Это тяжело.

– Давай, – сказала Миранда.

– Этим утром, прежде чем мы выехали, я услышал по своему каналу печальные новости. Ева, которую мы видели в Гайд-парке, умерла, точнее, умер ее мозг.

– Мне жаль это слышать, – пробормотал я.

Упали дождевые капли. Адам подошел к нам ближе.

– Должно быть, она многое узнала о себе, о своем программном обеспечении, если смогла достичь этого с такой скоростью.

– Ты еще тогда сказал, что обратного пути у нее нет.

– Это так. Но это еще не все. Я узнал, что она стала восьмой из двадцати пяти.

Мы переварили информацию. Две Евы в Эр-Рияде, один Адам в Ванкувере, Ева из Гайд-парка – и еще четыре. Я задумался, знает ли об этом Тьюринг.

Миранда спросила:

– Есть ли у кого-то объяснение?

Адам пожал плечами.

– У меня нет.

– А ты никогда не испытывал, ну, побуждения…

Он не дал ей договорить.

– Никогда.

– Я видела, – сказала она, – как ты смотришь иногда… Даже не задумчиво, а печально.

– Сознание, созданное с помощью математики, инженерии, материаловедения и всего остального. Из ниоткуда. Без всякого прошлого, но это не значит, что я бы хотел фальшивую память. И ничего впереди. Самосознающее существование. Я рад обладать сознанием, но иногда я думаю, что мне бы следовало лучше знать, как им распоряжаться. Для чего оно. Иногда оно мне кажется совершенно бессмысленным.

– Ты явно не первый, кого посещают такие мысли, – сказал я.

Он повернулся к Миранде.

– У меня нет намерения уничтожить себя, если ты волнуешься об этом. У меня есть хорошие причины не делать этого, как ты знаешь.

Дождь, легкий и почти теплый, усилился. Мы поднялись со скамейки, слыша, как шуршит листва на кустах.

Миранда сказала:

– Я напишу отцу записку, чтобы он прочитал, когда проснется.


Адаму не разрешалось находиться под дождем с открытой головой. Он пошел первым, а Миранда чуть отстала, пока мы пробирались через долгий сад обратно к дому. Я услышал, как Адам бормочет что-то, похожее на латинское заклинание, хотя я не мог разобрать слов. Должно быть, он называл растения, мимо которых проходил.





* * *


Дом Горринджа оказался не в самом Солсбери, а за восточной окраиной, в пределах слышимости мерного гула объездной дороги, на окультуренной территории, где когда-то стояли громадные газгольдеры. Последний из них, бледно-зеленый, с разводами ржавчины, как раз демонтировали, но в тот день там не было рабочих. От остальных газгольдеров остались только круглые бетонные фундаменты. По периметру территории зеленела свежая лесопосадка. За ней виднелась сеть недавно проложенных дорог, перемежавшихся внегородскими торгово-складскими строениями, вроде автосалонов и оптово-розничных зоомагазинов, магазинов электротоваров и складов крупногабаритной бытовой техники. Рядом с бетонными фундаментами стояли желтые экскаваторы и бульдозеры. Похоже, что там собирались устроить озеро. Единственный обустроенный участок был отгорожен рядом кипарисов. Десять домов с аккуратными лужайками перед фасадом располагались вдоль овальной подъездной дороги и смотрелись этакими отважными первопроходцами. Возможно, лет через двадцать это место обретет своеобразное буколическое очарование, но здесь никогда не будет тихо из-за магистрали, по которой мы приехали.

Я остановился в замусоренном дорожном кармане на возвышении, служившем также автобусной остановкой. Но никто не спешил выходить из машины.

Я сказал Миранде:

– Ты твердо уверена?

Воздух в машине был теплым и влажным. Я открыл окно с моей стороны. Снаружи воздух был таким же.

– Я бы сделала это и одна, – сказала Миранда.

Я подождал, что скажет Адам, потом обернулся и посмотрел на него. Он сидел прямо за мной с безучастным видом и смотрел мимо. Я заметил, что он пристегнул ремень безопасности, и мне увиделось в этом что-то комичное и одновременно печальное. Он, как мог, старался походить на человека. Хотя Адам тоже, разумеется, не был неуязвим. И это, кроме прочего, внушало мне тревогу.

– Обнадежь меня, – сказал я.

– Все в порядке, – сказал он. – Идем.

– А если все пойдет не так? – Я спросил это не первый раз.

– Не пойдет.

Двое против одного. Предчувствуя, что мы вот-вот во что-то вляпаемся, я завел мотор и повернул на подъездную дорогу, которая привела нас к новой небольшой кольцевой развязке, а за ней мы увидели ворота с двумя столбами из красного кирпича и табличкой: «Владение Св. Осмунда». На участках с четверть акра стояли однотипные дома – кирпичное крыльцо, белая дощатая облицовка, просторные окна – большие по современным стандартам, с двойными гаражами. Лужайки перед домами, коротко подстриженные ровными полосами, не были огорожены, словно в Америке. На траве не валялось никакого хлама вроде детских великов или игрушек.

– Номер шесть, – сказал Адам.

Я остановился, заглушил двигатель, и мы в тишине стали смотреть на этот дом. Мы видели сквозь панорамное окно, что в гостиной никого нет, а на заднем дворе стояла пустая сушилка. Никаких признаков жизни, как и на соседних участках.

Я крепко сжимал руль одной рукой.

– Его там нет.

– Я позвоню в звонок, – сказала Миранда и вышла из машины.

Мне ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Адам шел за мной, но как-то далековато, думалось мне. Когда Миранда нажала кнопку звонка, звучавшего колокольным перезвоном, мы услышали шаги по ступенькам. Я стоял рядом с Мирандой. Ее лицо было напряжено, и я заметил, что предплечье дрожало. Когда отодвинулась щеколда, Миранда приблизилась к двери на полшага. Моя рука зависла около ее локтя. Я боялся, что, едва дверь откроется, Миранда бросится на своего врага в приступе дикой ярости.

Но первое, что я подумал при виде человека за дверью: «Это не он». Возможно, старший брат или даже молодой дядя. Он был, несомненно, крупного сложения, но угрюмое небритое лицо осунулось, и на впалых щеках виднелись вертикальные линии. Вообще он был сухощавым. А его руки – одной из них он держался за открытую дверь – были гладкими, бледными и огромными. Он смотрел только на Миранду. Не прошло и пары секунд, как он тихо пробормотал:

– Ну еще бы.

– Мы будем говорить, – сказала Миранда.

Горринджу не требовались разъяснений – он молча вернулся в дом, оставив дверь открытой. Мы пошли следом и оказались в длинной комнате с ворсистым оранжевым ковром и молочно-белым кожаным диваном и креслами перед двухметровым кубом из полированного дерева, на котором стояла пустая ваза. Горриндж уселся в кресло, очевидно, ожидая от нас того же. Миранда села напротив. Адам и я сели по сторонам от нее. Кожаный диван был холодным и влажным, и в комнате пахло лавандовым маслом. Все там выглядело нетронутым, нежилым. А я ожидал увидеть типичный холостяцкий бардак.

Горриндж взглянул на нас с Адамом и снова перевел взгляд на Миранду.

– Ты привела с собой защиту, – сказал он.

– Ты знаешь, зачем я пришла.

– Неужели?

Я вдруг заметил густо-алый серповидный шрам у него на шее, трех-четырех дюймов в длину. Горриндж ждал, что скажет Миранда.

– Ты убил мою подругу.

– Какую еще подругу?

– Ту, что ты изнасиловал.

– Я думал, это тебя я изнасиловал.

– Она покончила с собой после того, что ты с ней сделал.

Он откинулся на спинку кресла и сложил на поясе свои большие бледные руки. У него был голос и манеры типичного бандита, но он держался слишком нарочито и потому неубедительно.