Royals

А я-то думала, что Майлз – сноб. Да эта тетка даст ему сто очков форы. Она смотрит на меня, как на собачье дерьмо, прилипшее к подошве.

Я знаю, что нужно просто не обращать внимания. Надо вежливо улыбнуться и пробормотать какую-нибудь учтивую банальность.

Но я, черт возьми, дочь Лайама Винтерса.

– А то! – бодро заявляю я. – Приехала, чтобы выбросить чай в гавань и выйти замуж за всех ваших принцев.

Моя собеседница сжимает губы еще плотнее; если бы верхняя часть лица у нее была способна двигаться, она бы угрожающе сузила глаза.

– Очаровательно, – сообщает она таким тоном, который дает понять, что думает она совершенно обратное. – А я-то считала, что самый большой конфуз семейства Бэрдов за последнее время – это твоя сестра.

Во мне вспыхивает гнев. Признаю, я не создана для светской жизни, но Элли? Элли – воплощенное совершенство, и я никому не позволю говорить о ней гадости.

– У вас прелестная шляпа, – произношу я, улыбаясь как можно слаще. – Не сомневаюсь, смерть птички того стоила.

Вокруг раздается приглушенное бормотание. Кто-то ахает, кто-то сдавленно хихикает, кто-то шепчется. Я впервые вспоминаю, что вокруг куча народу, и мысленно даю себе пинка. Ежу понятно, что меня нельзя подпускать к великосветским особам, поскольку я не в состоянии следить за языком.

Как Элли и сказала.

Женщина с желтыми перьями слегка вскидывает подбородок и величественно отплывает. Удивительно, что трава под ней не замерзла.

– Вот, попробуй.

Майлз держит в каждой руке по бокалу. Они до краев полны холодным чаем с кусочками фруктов… кажется, среди кубиков льда я вижу даже огурец. Майлз изучает толпу, и на лбу у него появляется складка.

– Что-то случилось, пока меня не было?

– Кое-кто мне нахамил, и я вызвала международный инцидент, – отвечаю я, с благодарностью принимая запотевший бокал.

И чуть не давлюсь.

Не знаю, что в нем, но это не чай. Напиток одновременно сладкий и горький, с легким привкусом какого-то лекарства. Эта штука, как бы она ни называлась, не особенно крепкая, но человеку, который только раз в жизни выпил полбутылки теплого пива, хватит за глаза. Я вытираю слезы, а Майлз ошалело смотрит на меня.

– Что это? – с трудом выговариваю я, возвращая ему бокал.

Он берет его, от спешки чуть не уронив оба, и теперь на нас точно глазеют, возможно, потому, что на моем лице написано предчувствие близкой смерти.

– «Кубок Пимма», – отвечает Майлз, и я машу рукой, намекая, что этого объяснения недостаточно.

Он продолжает тупо смотреть на меня. Тогда я закатываю глаза и говорю:

– Я понятия не имею, что это.

Как будто я сказала, что никогда в жизни не видела собак или красного цвета. Майлз с огромным недоверием в голосе произносит:

– Это коктейль. Очень популярный здесь летом. Его всегда подают на скачках и регатах.

Наконец я снова могу дышать – и вытираю заслезившиеся глаза пальцем, надеясь, что не размазала макияж.

– И что в нем?

– Много всего.

Я выжидающе смотрю на Майлза, и он покашливает:

– В основном джин.

– Очаровательно.

Майлз относит оба бокала обратно в шатер. Когда он появляется вновь, в руках у него стакан воды со льдом.

– Это лучше? – спрашивает он, протянув его мне.

Я киваю:

– Спасибо.

Несколько секунд мы неловко молчим, и наконец я откашливаюсь, поворачивая в руках запотевший стакан.

– Ну а теперь, когда смерть от отравления мне уже не грозит, колись.

Майлз по-прежнему наблюдает за мной, слегка нахмурясь. Волосы вьются у него надо лбом, руки засунуты в карманы.

– «Колись», – медленно повторяет он.


– Объясни, почему все здесь усмехаются. Я думала, в Шотландии любят Эл.

На лице у Майлза появляется понимание. Он слегка покачивается на каблуках:

– А.

Он смотрит вокруг, и я замечаю, что цилиндр, который он держал в руках, куда-то делся. Надеюсь, навсегда, потому что, честное слово, никого нельзя принуждать к ношению таких вещей.

– Давай немного прогуляемся? – предлагает Майлз и снова подставляет мне локоть.

Я опираюсь на него, и мы уходим из толпы, направляясь к ограде вокруг ипподрома.

Облако ненадолго набегает на солнце, и свет меняется. Майлз ставит начищенный ботинок на нижнюю перекладину ограды.

– Не знаю, как сказать это и не показаться мажором, – наконец признается он, и я искоса гляжу на него.

– Намек понят, уже слишком поздно, – буркает Майлз, глядит на небо и говорит: – Простые люди любят твою сестру. Они говорят, что она практичная, добрая, умная…

– Это всё правда, – говорю я, положив на забор обе руки, в одной из которых бокал.

Майлз кивает.

– Да. Но эти люди, – он кивком указывает на бурлящую позади нас толпу, – предпочли бы видеть в качестве будущей королевы кого-нибудь из своей среды.

– А ты? – спрашиваю я и отхлебываю еще воды.

Майлз удивленно поворачивается ко мне. Когда он не смотрит на мир свысока, нетрудно вспомнить, что он довольно мил, во всяком случае эстетически привлекателен, со своими изящными скулами и красивыми глазами.

– Мне нравится Элли, – говорит он.

Это, конечно, не ответ, но я не настаиваю и вновь принимаюсь разглядывать ипподром.

– И как же ты угодил в число Королевских Мародеров? – интересуюсь я. – Честно говоря, ты на них совсем не похож.

– Это комплимент? – спрашивает Майлз, и я пожимаю плечами.

Сделав глубокий вдох, он тоже кладет руки на верхнюю перекладину:

– Мы с Себом познакомились в Грегорстоуне.

– Та жуткая школа для мальчиков, где-то на севере, где учился Алекс? Элли про нее упоминала. Подъем в шесть утра, холодный душ и овсянка?

Майлз слегка морщится и поднимает руку, чтобы пригладить волосы.

– Та самая. Шотландские принцы учатся там с начала девятнадцатого века. И, – добавляет он, стукнув мыском ботинка по нижней перекладине, – мальчики из семьи Монтгомери тоже.

Я поднимаю бровь, ожидая продолжения, и Майлз говорит:

– Мы такие же, как Шербет. Придворные. Титулы, большой дом – иногда два или три. Одни из нас богаты, другие на мели. Наши семьи на протяжении поколений были связаны с членами правящей династии. Отец Шербета чуть не женился на матери Алекса и Себа. Родители в конце концов отослали ее в Париж, чтобы разлучить их. Они надеялись, что она влюбится в кого-то более подходящего на роль принца-консорта. Так и произошло. Папа Шербета, пожалуй, так после этого и не оправился. Он очень надеялся получить корону.

Я морщу нос:

– То есть он больше переживал из-за того, что не стал принцем, чем из-за того, что не женился на любимой девушке?

Теперь очередь Майлза фыркать.

– Честно говоря, я не поручусь, что он ее любил. Любовь никогда не играла большой роли в королевских браках.

Воцаряется тишина, которую уж точно можно назвать неловкой. Майлз озадаченно хмурится, пока, очевидно, не вспоминает, с кем говорит.

– Сейчас, конечно, по-другому. Алекс по-настоящему влюблен в Элеонору, это все видят.

Майлз прав, поэтому я не думаю, что он просто пытается меня утешить, но все-таки это – еще одно напоминание, что мир, в который вступает Элли, сильно отличается от того, который нам знаком. Кем надо быть, чтобы позволить себе брак по любви лишь в двадцать первом веке?

Смущенно кашлянув, Майлз отходит от забора.

– Ну, – говорит он, – ты услышала то, что хотела?

– Далеко не всё, конечно, но это лучше, чем слушать про историю скачек, – отвечаю я, и вот опять – на секунду кажется, что Майлз вот-вот по-настоящему улыбнется.

Но он не улыбается – и кивком указывает на королевскую трибуну.

– Сейчас начнется. Нам пора.