Сестры

— Медицинского, третий курс.

— Место проживания.

— Университетский городок Даниэль-Фуше.

— Город?

— Да черт побери!

— Город…

— Тулуза!

Кроме их голосов, на этаже не раздавалось ни звука, только стрекотала электрическая пишущая машинка. Даже рабочих по перевозке не было видно: в это воскресенье им надо было разгрузить весь транспорт на бульваре д’Амбушюр. На машинке, на столе и на стульях были прикреплены одинаковые бирки: РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ.

— Что это за помещение? Куда подевалась вся мебель?

— Что за помещение? Если ты о себе, то это твой последний этап перед тюремной камерой.

Студент впился в рыжебородого полицейского сощуренными бесцветными глазами.

— Блеф все это, у вас на меня ничего нет. И вы ничего не понимаете.

— Ты, я погляжу, не особенно волнуешься.

Бесцветные глаза парня еще больше сощурились и стали совсем белыми. Левая рука у него была в гипсе. Доберман не удовольствовался тем, что припечатал ему руку зубами, сто кило железной хватки попросту сломали ему лучевую кость.

— А с чего мне волноваться? Мне себя упрекнуть не в чем.

Но голос его говорил совсем о другом: это был голос смертельно напуганного мальчишки.

— Хм-м… Это нормально, когда такие парни, как ты, честные и порядочные студенты, которым не в чем себя упрекнуть, умирают от страха, попав сюда, — сказал Ковальский ласковым и тихим голосом. — Но ты не такой. Тебе это не кажется странным?

— Не кажется. Я веду себя как ни в чем не виноватый человек, совесть у которого спокойна.

Но он снова начал запинаться и говорить так тихо, что Ко пришлось напрячь слух. Вошли Манжен и Сервас с двумя стульями и уселись по бокам от шефа группы.

— Итак, скажи-ка мне, почему ты угрожал офицеру полиции, а потом пытался убежать?

Домбр огляделся, словно мог увидеть что-нибудь новое в пустой комнате.

— У вас нет «Кока-колы»? Может, кофе или еще чего-нибудь попить? Черт, как здесь жарко! Пить очень хочется.

— Почему ты сбежал, Седрик? И почему грозился перерезать себе горло?

Пауза. Домбр заерзал на стуле.

— Я боялся… — сказал он, отвернувшись к окну, но там ничего не было, и смотреть было не на что.

— Боялся чего?

Бесцветные глаза обратились на Ковальского и долго его изучали, потом переместились на Манжена и Серваса.

— Скорее, кого… На факультете есть такие типчики, которые желают мне исключительно добра…

— Это ты о надписях у тебя на дверях и о сперме в почтовом ящике?

У Домбра сделался удивленный вид.

— А… так вы в курсе? Думаю, что и все остальное знаете.

Ко кивнул.

— Это все ерунда. Я ничего такого не делал. Все эта потаскушка. Она меня не выносит за то, что я когда-то сделал ей замечание.

— Какое замечание?

— Да наплевать на нее. А я вот что хочу сказать: когда ваш коллега (он мотнул подбородком в сторону Мартена) принялся орать в подвале и допытываться, где я есть, я подумал, что он пришел перерезать мне глотку, и напугался.

— Я крикнул «это полиция», — заметил Сервас.

— Ну и что? Могли и соврать. У вас голос какой-то не фараонский… э-э-э… не полицейский.


— Так что за замечание? — мягко спросил Ковальский.

— Что?

— Какое замечание ты сделал Амбре Остерман?

Студент прикидывал, отвечать или нет, и явно колебался.

— Я пригласил ее выпить кофе.

— Ну, и?..

— А она рассмеялась мне в лицо.

Сервас заметил, как изменился у парня тон. В голосе вдруг появились нотки отчаяния и бешенства.

— Короче, у тебя ничего не вышло, так?

Домбр пожал плечами.

— Эта шлюха… да ее все студенты перетрахали…

— Ты говоришь о мертвой, давай-ка поуважительнее. И что ты ей на это сказал?

Парень заерзал на стуле.

— Я указал ей на один из трупов на столах и сказал, что… если она еще хоть раз заржет мне в лицо, то кончит вот так…

Ковальский поднял брови и подался вперед.

— А ты отдаешь себе отчет, что это называется смертельной угрозой? Да к тому же и мотив есть…

— Да ёшки-кармашки, это же все треп! Я в жизни никому зла не сделал.

— А фотографии у тебя в комнате, это как прикажешь понимать?

Сервас напрягся. Выйдя из госпиталя, они осмотрели его комнату вместе с еще одним студентом и скрыли, что нашли странные фотографии. Он тогда спросил себя, что будет, если адвокат защиты допросит охранника.

— Ну, это ведь тоже всего только фото…

— Ты сам снимал?

Домбр ухмыльнулся.

— Как бы мне это удалось?

— Тогда где достал?

— Тут есть черный рынок, там и купил.

— С какой целью?

— Что?

— Зачем тебе эти фото?

— Как это зачем? Это искусство, жесткое искусство!

— Искусство? — переспросил Ковальский, словно рыжий изрек что-то очень важное.

— Да, искусство.

— В любом случае фотографировать трупы без согласования с родственниками незаконно, ты это знаешь? — Он выдержал паузу. — Особенно в таких унизительных позах…

— Редко когда тот, кто помер, старается хорошо выглядеть.

— Да ты-то что знаешь о смерти? — возразил Ковальский, наблюдая за его реакцией.

В белых глазах вспыхнул огонек, а потом рыжий покачал головой.

— Да, конечно, ровным счетом ничего. Ничего, кроме фотографий.

Эти слова он произнес совершенно неискренним тоном, зажав в коленях сложенные руки, в позе защиты. Манжен и Сервас переглянулись.

— Где ты был в ночь с четверга на пятницу, с десяти до полуночи?