В метре друг от друга

— Ты же знала про его проблемы с дисциплиной. Парень не видит границ. – За спиной у меня По подает голос с диванчика в нише у окна. — Но не думаю, что он хотел тебя смотрю на него.

— Когда он сказал «Эбби умерла»... — Голос у меня срывается, и пальцы скребут по прохладному мрамору. — Сказал будто о чем-то неважном, о какой-то мелочи... я...

По с печальным видом качает головой.

— Я должна была полететь с ней. — Вытираю слезы тыльной стороной ладони. Эбби всегда была со мной рядом, когда я нуждалась в ней. А когда она нуждалась во мне, меня рядом не оказалось.

— Не надо. Не начинай. Ты ни в чем не виновата. И она сказала бы тебе то же самое.

— Было ли ей больно? Было ли ей страшно? — Я прерывисто вздыхаю, и воздух застревает в груди. Эта картина постоянно передо мной: Эбби летит вниз, как на том видео, как бесчисленное множество раз до этого — она страстно увлекалась и банджи-джампингом, и клифдайвингом, — только в тот раз не было восторженного вопля. Она ушла под воду и не всплыла.

Нет, Эбби не должна была умереть.

Она должна была жить.

— Эй! Прекрати. Посмотри на меня.

Смотрю на него и снова не могу сдержать слез.

— Остановись. — По с такой силой сжимает подлокотники, что белеют костяшки пальцев. — И ты ничего не знаешь наверняка. Так нельзя. С ума себя сведешь.

Я перевожу дух и качаю головой. Он поднимается, делает шаг ко мне и мычит в отчаянии от собственного бессилия.

— Эта болезнь — чертова тюрьма! Я так хочу тебя обнять!

Шмыгаю носом и киваю в знак согласия.

— Притворись, что я это сделал, ладно? — говорит По и смаргивает слезы. — И знай, что я люблю тебя. Больше, чем еду! Больше, чем сборную Колумбии по футболу!

Выдавливаю из себя улыбку и снова киваю:

— Я тоже люблю тебя, По.

Он посылает мне воздушный поцелуй.

Я шлепаюсь на зеленый и пока еще никем не занятый диванчик напротив и тут же ахаю от боли. В глазах двоится. Выпрямляюсь, хватаюсь за бок — будто кипятком ошпарило.

У дальней стены белое лицо По.

— Стелла! Что с тобой? Все хорошо?

— Трубка, — выдыхаю я. Боль стихает. Я качаю головой и стараюсь отдышаться. — Все в порядке. Все в порядке.

Набираю побольше воздуха, поднимаю рубашку и вижу, что воспаление заметно усилилось, кожа покраснела, появились отечность и влажные выделения. Вот так новость. Я здесь восемь дней и даже не заметила, как все серьезно?

По озабоченно качает головой:

— Давай-ка вернемся в палату. Прямо сейчас.

Через пятнадцать минут доктор Хамид, склонившись надо мной, осторожно трогает воспаленную кожу вокруг клапана, а я гримасничаю от боли, отдающей в живот и грудь. Она убирает руку, качает головой, стягивает перчатки и бросает их в мусорную корзину у двери.

— Этим нужно заняться. Дело зашло слишком далеко. Придется иссечь инфицированные ткани, а трубку заменить.

У меня уже кружится голова, внутри холодеет. Именно этих слов я и боялась больше всего с появления самых первых признаков инфекции.

Аккуратно опускаю рубашку, стараясь делать так, чтобы ткань не коснулась воспаленного места.

— Но...

Доктор Хамид не дает закончить:

— Никаких «но». Так нужно, У нас здесь риск сепсиса. Если затянуть, инфекция может проникнуть в кровоток.

Мы обе молчим, хорошо понимая, насколько велика опасность. Заражение крови означает, что я почти наверняка умру. С другой стороны, если я попаду на операционный стол, то из-за слабых легких могу и не выкарабкаться.

Доктор Хамид садится на край кровати и с улыбкой похлопывает меня по плечу:

— Все будет хорошо.

— Вы сами этого не знаете. — Я нервно сглатываю.

Она задумчиво кивает:

— Ты права. Не знаю, — вздыхает, ловит мой беспокойный взгляд. — Риск есть. Я вовсе не хочу сказать, что его нет. Но сепсис — монстр куда более вероятный и опасный.


Страх расползается по шее и охватывает всю меня целиком. Но врач права.

Доктор Хамид берет сидящую возле меня панду, смотрит на нее и невесело улыбается:

— Ты боец, Стелла. Всегда была бойцом. — Она подает мне медвежонка, смотрит в глаза: — Ну что, завтра утром?

Я протягиваю руки, принимаю игрушку и киваю:

— Завтра утром.

— Я позвоню твоим родителям и дам им знать, — продолжает она, и я снова замираю от нахлынувшей волны страха.

— Вы можете дать мне несколько минут' Им будет легче принять, новости от меня.

Доктор Хамид кивает и. мимолетно дотронувшись до моею плеча, идет к выходу Я ложусь, прижимаю к себе Лоскутка и с нарастающим беспокойством думаю о звонках, которые мне предстоит сделать. В голове эхом жужжит мамин голос, те слова, которые она произнесла в кафетерии.

Не представляю, что бы я делала без тебя

Не представляю, что бы я делала без тебя.

Не представляю, что бы я делала без тебя.

За дверью слышится какой-то невнятный шум. и я, повернувшись, вижу подсунутый под дверь конверт. Горизонтальная полоска света дрожит, человек за дверью медленно поворачивается и уходит.

Осторожно поднимаюсь с кровати, подхожу, наклоняюсь и поднимаю конверт. Открываю и достаю рисунок, выполненный в печальных, тусклых цветах. На листке хмурый Уилл с букетиком увядших цветов в руке. Под рисунком короткая подпись — «Извини».

Снова ложусь, кладу листок на грудь и крепко закрываю глаза.

Доктор Хамид сказала, что я боец. Сказать по правде, я уже не уверена.

ГЛАВА 12 УИЛЛ Я облажался, по крупному. И сам это понимаю. Подсунув под дверь конверт с извинением, спешу прочь из нашего крыла и прохожу по восточному вестибюлю больницы. Телефон держу в руке, как будто чего-то жду. Сообщения. Уведомления. Чего угодно. Она ведь уже видела рисунок, верно? Свет в палате был включён. И тем не менее, ничего. Полное радиомолчание с самой нашей ссоры.

Что делать? Она даже разговаривать со мной не желает.

Отправляю это сообщение По и хмурюсь, представляя, как он потешается надо мной. Надо же, думает, парень так запал на девчонку, что от отчаяния даже обратился к нему за советом.

Дай ей немного времени, - отвечает он.

Хоть кричи. Я раздраженно вздыхаю. Время. Какое еще время, если каждая минута ожидания убивает.

Плюхаюсь на скамейку и с минуту наблюдаю за входящими и выходящими людьми. Створки дверей сдвигаются и раздвигаются, и я вижу детей, боязливо держащихся за руки родителей, медсестер с усталыми глазами, спешащих домой после смены. Посетителей, торопливо надевающих пальто и куртки. Впервые за несколько последних дней ловлю себя на том, что хотел бы оказаться одним из них.

Живот громко урчит, и я решаю зайти в кафетерий — перекусить и немного отвлечься. Направляюсь к лифту и невольно замираю, услышав доносящийся из-за ближайшей двери знакомый голос.

—No evie dinero, no puedepogarlo. — Тон грустный, угрюмый. Dinero. Деньги. В средней школе мы два года учили испанский, и я могу сказать всего-то пару фраз, но это слово понял. Приоткрываю дверь, заглядываю и вижу, что попал в часовню с большими витражными окнами и классическими деревянными скамьями. Все здесь выглядит и даже как будто пахнет стариной и церковью, создавая поразительный контраст с общим дизайном центра, стильным и современным.

На передней скамье нижу По Опершись локтями о колени и наклонившись вперед, он разговаривает с кем-то по Фейстайму

— Yo tambien te extrano. Lo se. Te amo, Mama.

По заканчивает разговор по телефону и закрывает лицо руками.

Я тяну тяжелую дверь. открываю пошире, и петли громко, противно скрипят,

Он оборачивается и смотрит на меня удивленными главами.

— Часовня? — спрашиваю я, и мой голос звучит слишком громко, отражаясь от стен в просторном помещении. Иду к нему по проходу.

Он оглядывается и невесело улыбается:

— Моей маме нравится, когда я бываю здесь.

Я — католик, но она куда более ревностная католичка. — По вздыхает, опускает голову на спинку скамьи. — Мы не виделись два года. Хочет, чтобы я приехал, навестил ее.

Теперь уже удивляюсь я. Сажусь напротив, через проход, на безопасном расстоянии. Два года - срок действительно немалый.

— Ты так давно не виделся с матерью? Что же она тебе сделала?

Но качает головой, и в его глазах мелькает тень печали.

— Дело не в этом. Их депортировали в Колумбию. Я же родился здесь, и они не стали забирать меня с собой, потому что там нет таких врачей. До восемнадцати я официально нахожусь «под опекой государства». Вот так-то. Не могу даже представить, как такое случилось. Как можно депортировать родителей больного кистозным фиброзом? Родителей смертельно больного?

— Да, дело плохо.