В метре друг от друга

По кивает:

— Мне так их не хватает.

Провожу ладонью по волосам:

— По, тебе нужно поехать! Нужно навестить их.

Он вздыхает, смотрит на большой деревянный крест, установленный за кафедрой проповедника, и я вспоминаю то единственное слово, которое понял, когда подслушивал разговор. Dinero.

— Дорого. Мама хочет прислать деньги, но не может позволить себе такие траты. А уж я, конечно, не стану отбирать у нее последнее и оставлять перед пустым столом.

— Послушай, — быстро говорю я, — если дело только в деньгах, я могу помочь. Серьезно. Не хочу выставлять себя каким-то богатеньким ублюдком, но это не вопрос... — Еще не договорив, понимаю, что из этого ничего не получится.

— Хватит. Перестань. По поворачивается и обрывает меня взглядом, после чего лицо его смягчается. – Я... Я какнибудь разберусь.

Мы оба умолкаем. В тишине большого от крытого пространства у меня начинает звенеть в ушах. Вопрос не в деньгах. Кроме того, я получше многих знаю, что они решают не все. Может быть, когда-нибудь это дойдет и до моей матери.

— Тем не менее спасибо. — говорит наконец По и улыбается. — Кроме шуток.

Я киваю, и мы снова умолкаем. Какая несправедливость, что вот надо мной мать трясется, как курица над цыплятами, а кого-то отрывают от собственного сына. Я жду не дождусь восемнадцатилетия, считаю оставшиеся дни. По. наоборот, пытается замедлить время, потому что ему этого самого времени нужно как можно больше.

Мне так легко было сдаться, сопротивляться лечению и жить сегодняшним днем. Но теперь, рядом со Стеллой и По, время обрело большую ценность и мне дорога каждая секунда.

Вот это и пугает больше всего.

Вечером я лежу на кровати, смотрю в потолок и впервые за последнее время делаю ингаляцию без Стеллы.

Есть что-нибудь?

Сообщение приходит от Джейсона, и настроения оно не добавляет, потому что ответ на него оглушительное нет.

От Стеллы по-прежнему ничего. Ни даже записочки. А я только и думаю о ней. И чем длиннее молчание, тем оно хуже. Ничего не могу с собой поделать: представляю, что вот я рядом с ней, что могу протянуть руку и дотронуться до нее, загладить вину.

Чувствую, как что-то поднимается в груди, в кончиках пальцев, под ложечкой. Желание коснуться гладкой кожи ее руки, шрамов на теле.

Но этого не будет никогда. Дистанция между нами останется, не исчезнет и не сократится. Полтора метра навсегда.

Короткий двойной сигнал. Хватаю с надеждой телефон, но это всего лишь уведомление с Твиттера. В полном расстройстве бросаю телефон на кровать.

Какого черта, Стелла? Нельзя же злиться целую вечность. Или можно?

Нет, так нельзя. Нужно все исправить.

Выключаю небулайзер, выглядываю в коридор — что там, чист ли горизонт? Вижу, как Джули заходит с капельницей в одну из дальних палат, выхожу и спокойно, зная, что время у меня есть, иду мимо пустого сестринского поста и останавливаюсь у ее двери, за которой играет негромкая музыка.

Она на месте.

Перевожу дух, поднимаю руку и стучу костяшками пальцев по дереву.

Музыку выключают. Слышу приближающиеся шаги... Она подходит и в нерешительности застывает у порога.

Наконец дверь открывается...

Я вижу перед собой ее карие глаза, и мое сердце переключается в ускоренный режим.

Как же хорошо.

— Вот ты где, — негромко говорю я.

— Вот я где, — бесстрастно подтверждает она и прислоняется к дверному косяку с таким видом, как будто и не игнорировала меня сегодня весь день. — Твой рисунок получен. Ты прощен. Отойди.

Я тут же отхожу к дальней стене, обеспечивая требуемую дистанцию в полтора метра. Мы смотрим друг на друга, и она моргает, а потом бросает быстрый взгляд на сестринский пост и опускает голову.

— Ты пропустила наши процедуры.

Она, похоже, не ожидала, что я вспомню об этом, но все равно молчит. Замечаю, что глаза у нее покраснели, как будто она плакала. И вряд причиной слез могли стать те мои слова

— Что происходит?

Стелла глубоко издыхает, а когда начинает говорить, я слышу в ее голосе нервное напряжение:

— У меня сильное воспаление возле гастростомической трубки. Доктор Хамид опасается сепсиса. Завтра утром она собирается иссечь зараженные ткани и заменить трубку.

Я смотрю ей в глаза и вижу, что напряжение связано не только с нервами. Ей страшно. Так хочется подойти и взять ее за руку, сказать, что все пройдет удачно, что ничего плохого не случится.


— Я буду под общим наркозом.

Что? Под общим наркозом? С ее легкими, работающими всего лишь на 35 процентов?

Уж не рехнулась ли доктор Хамид?

Хватаюсь за идущий вдоль стены поручень, чтобы не сорваться с места.

— Черт. Уверена, что твои легкие справятся с таким? — Секунду-другую молчим, и полтора метра между нами ощущаются милями. Потом она отводит глаза и, оставив мой вопрос без ответа, говорит:

— Но забудь принять лекарство на ночь и поставить ночное питание, ладно?

Сказать что-то я уже не успеваю, потому что она закрывает дверь.

Пересекаю коридор к ее палате, протягиваю руку, кладу на дерево ладонь. Знаю, Стелла там. по другую сторону двери. Я выдыхаю, вдыхаю, прижимаюсь к двери лбом и шепчу:

— Все будет хорошо.

На двери висит табличка. Поднимаю глаза и читаю:

НИЧЕГО НЕ ЕСТЬ И НЕ ПИТЬ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ. ОПЕРАЦИЯ В 6.00

Пока не засекли, убираю руку, возвращаюсь по коридору в свою палату и падаю на кровать. Обычно Стелла полностью себя контролирует. Что же изменилось на этот раз? Может быть, дело в родителях? Или она так расстроилась, понимая, что ее легкие могут не справиться?

Поворачиваюсь на бок, утыкаюсь взглядом в свой рисунок с легкими на стене и вспоминаю похожий в ее палате. Эбби.

Конечно. Вот почему она так разволновалась. Завтрашняя операция — ее первая без Эбби. А что, если... Меня как будто подбрасывает пружиной. Сажусь, достаю из кармана телефон и, может быть, впервые в жизни ставлю будильник на 5.00. Потом беру с полки коробку с художественными принадлежностями и приступаю к планированию.

ГЛАВА 13 СТЕЛЛА Прижимая к груди Лоскутка, перевожу взгляд с мамы на папу. Они сидят по обе стороны от меня и старательно улыбаются одними губами, избегая при этом смотреть друг на друга. Глядя на пришпиленную к двери общую семейную фотографию, думаю, как было бы хорошо, если бы все стало, как раньше, и ко мне бы вернулись родители, которые всегда говорили мне, что все будет хорошо.

Судорожно вдыхаю, пытаясь подавить кашель, и слушаю пану, который старается отвлечь, разрядить напряжение разговором ни о чем. Он берет розовый календарик, один из тех, которые разнесли но всем палатам, и просматривает перечисленные в меню кафетерия новинки.

— Сегодня на ужин крем-суп из брокколи. Твой любимый, Стел!

— Вряд ли ей разрешат есть сразу после операции. — резко реагирует мама, и папа мгновенно сникает.

— Если разрешат, обязательно попробую, - говорю я, добавляя сверхдозу оптимизма.

В дверь стучат, и в палату входит санитар в медицинской тапочке и голубых латексных перчатках. Родители поднимаются, и папа протягивает руку. Моя дрожит, и я сама едва держусь, чтобы не поддаться дрожи.

— Скоро увидимся, милая. — добавляет мама, и они по очереди обнимают меня. Обниматься неудобно и больно, но я терплю, не хочу расставаться.

Санитар поднимает и защелкивает поручни на каталке и выкатывает меня в коридор, а я смотрю на рисунки Эбби. Больше всего на свете я хотела бы видеть ее здесь, чтобы она держала меня за руку и напевала песенку.

Лица родителей меркнут вдалеке, а мы. проехав до конца коридора, въезжаем в лифт. Створки закрываются, санитар улыбается, и я пытаюсь сделать то же, но губы меня не слушаются, не складываются как надо. Пальцы сжимают простыню.

Двери лифта открываются со звонком, знакомый коридор проносится мимо, и я уже в другом, где все слишком яркое, слишком светлое, так что детали не разобрать.

Мы проезжаем тяжелые двойные двери, попадаем в предоперационную, а потом в другое помещение. Санитар ставит каталку на место.

— Нужно еще что-нибудь, пока я не ушел?

Я качаю головой и стараюсь отдышаться. Здесь совершенно тихо, если не считать попискивания приборов и мониторов.

Смотрю в потолок и стараюсь не поддаться грызущей меня изнутри панике. Я все делала правильно. Была осторожна, пользовалась фуцидином, принимала лекарства согласно расписанию и тем не менее лежу здесь и жду операции.

Получается, зря старалась? Так, что ли?

Думаю, теперь мне кое-что понятнее. Почему Уилла потянуло на крышу. Я бы сделала что угодно, чтобы встать с каталки и убежать далеко-далеко. В Кабо. В Ватикан — увидеть Сикстинскую капеллу. Чтобы сделать то, чего всегда избегала из страха заболеть, но только ради того, чтобы в результате оказаться вот здесь, где мне сделают операцию, после которой я, возможно, не очнусь.

Я сжимаю поручни по обе стороны от меня, и костяшки пальцев белеют от усилий. Я приказываю себе быть сильной, быть бойцом, как сказала вчера доктор Хамид. Если я хочу осуществить задуманное, сделать все, что хочу, то мне нужно больше времени, и за него придется побороться.

Дверь медленно открывается, и кто-то высокий и худощавый входит в палату. На нем зеленый халат, маска и голубые перчатки, какие носят все в предоперационной, но из-под шапочки выбиваются волнистые каштановые волосы.

Наши взгляды встречаются, и я от удивления отпускаю поручни.

— Ты что здесь делаешь? — спрашиваю шепотом, глядя, как Уилл садится на стул и отъезжает на безопасное расстояние.

— Это же твоя первая операция без Эбби. — объясняет он, и я вижу в его голубых глазах какое-то новое, не совсем понятное выражение. Не насмешка, не ирония, а что-то другое, искреннее и откровенное, почти серьезное.

Сглатываю через силу, стараясь сдержать нахлынувшие эмоции, слезы туманят глаза.

— Как ты узнал?