Влюбленный призрак

Внизу его ждало такси. По пути в аэропорт Тома́ раз десять оборачивался, глядя через заднее стекло на удаляющийся Париж.



На стойке регистрации Тома́ спросили, летит ли он один. «Почти», — чуть не ответил он.

Задержавшись у киоска, он купил музыкальный журнал «Диапазон» и полистал его, присев в кафе Ladurée — их пирожные макарон были его маленькой слабостью.

Собравшись с духом, он направился к выходу на посадку. При виде темной массы на экране сотрудница службы безопасности нахмурилась и решила как следует порыться в сумке Тома́.

— Это что? — спросила она, беря в руки урну.

— Курильница с благовониями, — нашелся Тома́. — Я профессиональный пианист, этот запах помогает мне побороть страх сцены.

— То-то я погляжу, вы трясетесь от страха. Можно? — И она сняла крышку.

Тома́ разрешил и испуганно зажмурился. Молодая женщина поднесла урну к носу.

— А что, приятный запах.

Крышка вернулась на место.

Проверив урну с помощью детектора следов взрывчатки, сотрудница отдала ее Тома́.

Тот спрятал урну в сумку, помахал бдительной сотруднице рукой и зашагал дальше. В зале вылета его волнение усилилось.

— Я прямо как ребенок, потерявший в толпе родителей, — пробормотал он. — Бред какой-то!

Он уже был готов махнуть рукой и отменить полет, но возобладала мысль, что все зашло слишком далеко и отказаться сейчас от посещения Сан-Франциско было бы совсем уж непростительной глупостью. Он прошагал по рукаву, вошел в самолет, забросил сумку на багажную полку.

Соседка, листая газету, оперлась о подлокотник и заняла часть пространства Тома́. Он покосился на незанятое кресло через проход в надежде пересесть туда, когда завершится посадка.



Лишь только командир корабля сообщил о готовности к взлету, вожделенное кресло занял его отец.

— Признайся, ты по мне соскучился? — спросил он с широкой улыбкой.

— Не надоело дурачиться? Признавайся, что это за игры!

— Думаешь, это так просто — взять и появиться? Я мелькал там и сям, просто ты меня не замечал — помехи, ну, знаешь, glitch. Здорово ты придумал с благовониями!

— Что еще за «глитч»?

— Это по-американски.

— Хочешь другой «глитч»? Я был на грани того, чтобы отказаться от полета.

— Я заметил. Главное, что ты превозмог малодушие. Я другого не понял: что значит «мы будем квиты»? Должен ли я сделать из этого вывод, что ты готов вернуть мне деньги, которые я потратил на твое образование?

Соседка Тома́ с сострадательным видом сложила газету и заверила Тома́, что у него нет ни малейших причин для паники, самолеты — самое надежное из всех транспортных средств. Чтобы его отвлечь, она осведомилась, чем он занимается.

— Играю на фортепьяно, — ответил Тома́.

— Пассажирам предлагаются к прослушиванию прекрасные музыкальные программы, музыка — лучший способ расслабления. — И она сама надела наушники.

Тома́ ожег гневным взглядом отца, который забавлялся от души.

— Ну и вечерок ты вчера себе устроил! Этот твой Серж — невыносимый зануда. Хорошо понимаю его подружку, на ее месте я бы бежал от такого без оглядки.

Тома́ повторил не слишком вежливую уловку своей соседки, чтобы отрезать себя от дальнейших глупостей. Под музыку в наушниках он закрыл глаза. Самолет взмыл в небо.



Тома́ дремал, отец молча наблюдал за ним. Когда стали разносить завтрак, он наклонился к сыну:

— Я думал, ты не захочешь тратить столько времени зря.

— По-моему, это не лучшее место для пламенного монолога. Или ты хочешь, чтобы на меня надели смирительную рубашку?

— Твоя правда. Но мне ничего не мешает говорить.

— Раньше ты был скуп на слова. Пришлось умереть, чтобы стать словоохотливым. Чудны дела твои, Господи!

— Если бы ты постарался не поминать Его всуе, я был бы тебе очень признателен: мне неведомо, до каких ступеней небесной иерархии дошли сведения о моем условном освобождении… А то, что при жизни я больше помалкивал, имеет простое объяснение: ты никогда ни о чем меня не спрашивал.


Тома́ опасливо покосился на соседку. Та наблюдала за ним с растущим подозрением.

— Раз ты беспокоишься, что подумает эта женщина, можешь писать свои реплики на бумажке.

Это предложение показалось Тома́ глупым.

— Мы крепились тридцать пять лет, давай потерпим еще немного, вывалим все, что накопилось, после прибытия.

— Почему «вывалим»? У меня нет к тебе претензий, а у тебя ко мне?

— Я неудачно выразился.

— Слово не воробей. Ты вздумал корчить из себя проблемного подростка, ныть, что папочка обделял тебя вниманием? Что ж, тогда вперед, но имей уважение к возрасту: начинаю я. Отвечай, какой фильм был у меня любимым, какую я любил музыку, какая книга сильнее всего меня потрясла? Получай, шах и мат одним ходом, ты же ни о чем таком понятия не имеешь? Признай, ты готовил мне ловушку — вопросы как раз такого рода.

— Смерть позволяет тебе читать мои мысли?

— Не смерть, а то, что я — твой отец. У меня годами была эта привилегия.

— Фильм — «Хлеб и шоколад», песня — «Поющие под дождем», ты напевал ее всюду: под душем, в машине, на работе, вечерами, когда возвращался домой в хорошем настроении, книга — «Гроздья гнева» Стейнбека, могу еще назвать Вийона и «Спящего в долине» Рембо. Ну как, съел?

Раймон внимательно посмотрел на сына:

— По субботам я водил тебя в Ботанический сад, а когда мы возвращались, ты спрашивал, где мама; стоило ей войти, ты кидался к ней в объятия. Я водил тебя на футбольную площадку, но ты стремился забить гол в ее честь. Я тебя купал, читал тебе книжки, но укладывать тебя спать должна была она — так тебе хотелось. Когда я заходил утром к тебе в комнату, ты огорчался, что будить тебя пришел я, а не она.

— Мама занималась мной постоянно, а не только по субботам, она каждый день отводила меня в школу и забирала оттуда. Когда мы возвращались домой, я всегда ее спрашивал, когда ты придешь, просто тебя не было рядом, вот ты этого и не слышал. Мама спрашивала, как у меня прошел день, она не утыкалась в газету, когда я с ней разговаривал. Мама была океаном нежности.

— Понимаешь, дело не во времени. Несправедливость в том, что нас неправильно программировали: стыдно было обнять сына больше чем на несколько секунд. Мне самому всю жизнь не хватало ласки. Я был из тех хирургов, с кем сохраняют дистанцию, а ведь я даже оперировал с любовью. Я знавал немало мужчин, хваставшихся, что разбивают сердца, а я их штопал.

— Ага, а также селезенки, печень, аппендиксы и всякие другие органы. Давай обойдемся без таких подробностей.

— Как же меня нервирует твоя соседка! Долго она будет на нас таращиться? Скажи ей, что ты шизофреник, сразу уймется.

— На высоте десяти километров это, конечно, лучший способ ее успокоить!

— Помолчи немного, — попросил Раймон шепотом, — впереди что-то происходит.

— Как ты можешь это знать, мы же сидим в последнем ряду!

— Чувствую, улавливаю волнение. Ты ничего не слышишь?

— Смерть явно пошла тебе на пользу — при жизни, особенно в последние годы, ты был туговат на ухо.

— Выборочная глухота, сын мой, — одна из редких привилегий возраста: слышать только то, что тебе интересно, и делать вид, что больше ничего не замечаешь.

— Ты был симулянтом?

— Правильнее сказать, я отделял полезное от наносного, не говоря о том, что глухота избавляет от кучи неприятностей. Что толку просить вынести мусор того, кто все равно не ответит?..



Из динамиков раздался голос командира корабля: пассажиру бизнес-класса требовалась помощь, если на борту есть врач, просьба обратиться к кому-то из членов экипажа.

— Что я говорил?! — воскликнул Раймон.

— Ты говорил, что был отпетым хитрецом.

— Подними руку! — приказал хирург сыну.

— Это еще зачем?

— Ты видишь других желающих оказать помощь?

— Не вижу, но ведь я не врач.

— Зато я — врач. Подзови стюардессу. Каким же ты бываешь упрямцем, подумай о человеке, которого надо срочно спасать!

Рука Тома́ сама по себе, без его участия, взлетела в воздух.

— Твоя работа? — спросил он отца испуганным шепотом.

— Это у тебя ожила совесть, болван!

Соседка окинула его странным взглядом, в котором сочетались удивление и сострадание.