Влюбленный призрак

— Вы, наверное, не расслышали, так бывает при стрессе, — проговорила она с фальшивым хихиканьем. — Им нужен врач, а не пианист.

— Знаю, — пробормотал Тома́.

— Зачем же вы подняли руку? — не унималась женщина.

— А вот этого я не знаю, — ответил Тома́, пожимая плечами.

— Тогда опустите руку, не морочьте людям голову.

— Ничего не получится, я над собой не властен.

— Не будете же вы играть серенаду бедняге, которому нужна помощь врача? — рассердилась она.

— Сомневаюсь, что на борту найдется фортепьяно, и потом, если честно, серенады быстро начинают действовать на нервы.

— Не понимаю, во что вы играете…

— Не во что, а что. Зависит от программы концерта: Брамса, Моцарта, Бруха…

— Вы надо мной издеваетесь?

— Уверяю вас, ничуть не бывало! — воскликнул Тома́ совершенно искренне. — Хватит задирать мне руку, папа, из-за тебя у меня будут неприятности!

Соседка Тома́ вытаращила глаза.

— Само собой, я не к вам обращаюсь, — смущенно заверил он ее.

Она впилась взглядом в пустое кресло, в котором один Тома́ мог видеть наслаждающегося ситуацией хирурга.

Скандал предотвратило только то, что к Тома́ подошла стюардесса. Она поблагодарила его и, объяснив, что одному пассажиру стало плохо, попросила следовать за ней.

Соседка Тома́, видя, что он встает, пришла в ужас.

— Он же пианист! — прошипела она.

Толку от этого не было: Тома́ уже удалялся по проходу. Страх, всегда охватывавший его перед выходом на сцену, был мелочью по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас, приближаясь к первым рядам.

Мужчина лет пятидесяти лежал без сознания в кухонном отсеке, куда его перетащил экипаж.

— Здесь нечем дышать! — крикнул Раймон. — То есть твоему пациенту нужен воздух. Пусть эти двое стюардов вернутся к своим обязанностям, а стюардесса пускай останется с тобой. Спроси ее, как началось его недомогание.

— Здесь не должно толпиться столько народу, — робко начал Тома́. — А вы, мадемуазель, лучше останьтесь, вы мне поможете. Что произошло?

Стюарды удалились. Стюардессе польстило доверие, оказанное ей молодым эскулапом.

— Он попросил воды. Я вернулась с полным стаканом и застала его взволнованным, в поту. Сначала я решила, что у него приступ паники из-за турбулентности. Он бормотал что-то несвязное и агрессивное, требовал свою сумку, ему было трудно дышать, он задыхался. Потом страшно побледнел и отключился. Думаете, это инфаркт?

— Возможно, но я предполагаю другой диагноз, — услышал Тома́ собственный голос, как будто в него вселился отец.

Потом он увидел, как его пальцы щупают у пациента пульс, снова услышал собственный голос, сообщавший, что пульс медленный, но не слабеющий.

— Возьми его руку, — скомандовал хирург. — Скажешь, холодная ли. Сам я не могу.

Тома́ немного неуклюже, как будто в приветствии, стиснул неподвижную руку, удивив этим стюардессу.

— Холодная, — пробормотал он.

— Теперь наклонись к его губам и понюхай, — продолжил распоряжаться хирург. — Скажешь, пахнет ли яблоком.

— Что еще за новости? Мы не в фильме «Дядюшки-гангстеры» [4], — проворчал Тома́.

Стюардесса недоуменно нахмурилась.

— Делай, как я тебе говорю! — прикрикнул Раймон.

Тома́ приник к лицу больного.

— Яблоком не пахнет, — громко произнес он, как бы обращаясь к пристально наблюдавшей за ним стюардессе.

— Значит, это не диабетический кетоацидоз, — заключил Раймон. — Нажми ему на щеку, там, где крепится нижняя челюсть. Не спрашивай зачем.

Тома́ повиновался, и его пациент издал стон.

— Это не кома. Легкий обморок, — объяснил хирург.


Отец велел ему закатать мужчине рукава и поискать на предплечьях следы от уколов.

— Вот оно что! — уверенно произнес Тома́.

Сам себе удивляясь, Тома́ продолжил сыпать чужими словами, как будто за него говорил другой человек.

— Вы говорили, что он требовал свою сумку?

— Совершенно верно, — осторожно подтвердила стюардесса.

— Немедленно несите ее сюда!

Прежде чем подчиниться, стюардесса опасливо спросила:

— Вы уверены, что знаете, что делаете?

— Надеюсь, что знаю, — ответил Тома́ со вздохом, сильно огорчив отца.

— Избавь нас всех от своих дурацких реплик, лучше поройся у него в сумке, там наверняка лежит оранжевый пластмассовый футляр, продолговатый такой, это глюкагоновый набор, он нам понадобится.

Отец оказался прав: футляр нашелся. Внутри лежал шприц с раствором и пузырек с порошком.

— Теперь ты будешь делать так, как я скажу. Увидишь, это нетрудно. Сначала открой крышечку пузырька, потом воткни иглу в пластиковую пробку и нажми на поршень. Вот так, отлично. Теперь встряхни. Шикарно! Дальше все наоборот: втяни смесь в шприц. Великолепно, ты справляешься безупречно.

— А дальше что? — все еще боялся Тома́.

— Дальше задери ему рубашку. Большим и указательным пальцами левой руки зажми кожу, возьми шприц, как дротик, не касаясь поршня.

— Нет, я не смогу сделать укол… — пролепетал Тома́.

— Еще как сможешь!

— Нет, — ответил он, глядя на свои дрожащие руки.

— Все хорошо? — спросила стюардесса, услышавшая его бормотание.

Тома́ уже занес иглу над животом своего пациента, как вдруг за его спиной возникла его соседка по ряду.

— Этот человек не врач, он сам мне признался! — яростно запротестовала она.

Сомнение стюардессы усугубилось, она уже готова была вмешаться, но Тома́ успел воткнуть иглу в складку живота и опорожнить шприц.

Все затаили дыхание. Стюардесса не сводила глаз с Тома́, тот — с пациента, соседка затаила дыхание, Раймон ликовал.

Мужчина пришел в себя и спросил, где он. Соседка Тома́ пожала плечами и с сердитым видом двинулась обратно в хвост лайнера, громко сообщая всем пассажирам, что она не сумасшедшая, но что не обо всех в этом самолете можно уверенно утверждать то же самое.

Тома́ помог стюардессе отвести мужчину на его место и слово в слово повторил рекомендации своего отца.

— Дайте ему попить сладкого. А вы, месье, контролируйте свой уровень глюкозы до самого приземления.

— Спасибо, доктор, — сказали хором стюардесса и пассажир, восхитив Раймона.

Стюардесса даже предложила Тома́ пересесть в бизнес-класс, но быстро выяснилось, что там нет свободных мест.

— Ничего страшного, — успокоил он ее.



Сев в свое кресло, Тома́ наклонился к своей разгневанной соседке.

— Разве нельзя быть врачом и играть на пианино? — спросил он ее.

— Твой старенький папа еще на что-то годен? Видишь, как славно у тебя все вышло!

— Просто повезло. А вот если бы он не очнулся, что было бы тогда? Боюсь, меня вывели бы из самолета в наручниках за угрозу человеческой жизни.

— Он либо очухался бы, либо умер. Ты рискнул, желая его спасти, и преуспел, заслужив всеобщую признательность. За что меня упрекать? — В глазах Раймона читалась ирония.

Немного поразмыслив, Тома́ повернулся к отцу:

— Что именно происходило, когда я помогал этому человеку?

— Когда мы ему помогали. Я, кажется, тебе слегка ассистировал.