Влюбленный призрак

— Кажется, я начинаю понимать… — прошептал Тома́.

— Что ты начинаешь понимать?

— Почему мама отказывалась развеять твой прах. Я объяснял это сохранившимися у нее чувствами, на самом же деле она свято блюла твое завещание. Она унаследовала все на единственном условии — оставить тебя у себя. Ты довел черный юмор до того, что предусмотрел условие: если твое присутствие станет тягостным, тебя можно убрать в погреб — представляю, как веселился нотариус! Ты все-все предусмотрел?

— Но не так, как тебе кажется. Я не мог предвидеть, что однажды попрошу тебя о такой услуге, я не знал, что меня ждет. Но мы с Камиллой всегда мечтали о встрече в загробной жизни, о том, чтобы провести вместе вечность. Даю тебе ночь на размышление об осуществлении нашей мечты. Ступай спать, примешь решение завтра. Только не спи допоздна, время дорого.

— Спасибо, после всего, что ты мне поведал, я уж конечно буду дрыхнуть без задних ног!

— Предпочитаешь сыграть партию в покер? — небрежно осведомился Раймон. — В детстве ты обожал это занятие. Я позволял тебе выигрывать, потому что при проигрыше ты страшно бесился. Теперь ты вырос, и я больше не стану поддаваться.

— Ты сможешь держать карты? — удивленно спросил Тома́.

— Нет. Знаешь что, разложи пасьянс! Я сяду напротив тебя. Гениальная мысль! Мы будем не противниками, а игроками одной команды.

Тома́ поднял голову и весело посмотрел на отца.

— Этим широким жестом ты пытаешься меня очаровать и убедить?

— Сынок, я всю жизнь только и делал, что пытался тебя очаровать и убедить. Но, боюсь, никому вселенная не напоминает так настойчиво, как родителям, до какой степени мы вообще ничего не контролируем в этой жизни.

Раймон положил руку на плечо сына, и у того возникло странное ощущение, будто отец и впрямь тут, рядом с ним. Они многозначительно посмотрели друг на друга.

Тома́ отправился к себе в кабинет за колодой карт, лежавшей в ящике письменного стола.

Потом он разложил карты лицом вниз и открыл шесть первых. Раймон, сидя напротив него и наблюдая, время от времени говорил, какую карту открыть.

Так продолжалось до тех пор, пока Тома́ не завладела странная сонливость. Он уронил голову на стол и под хитрым взглядом отца уснул. Раймон прошептал ему на ухо, чтобы он шел спать в постель, и Тома́, как сомнамбула, последовал совету.





6




В мансардное окно заглядывал свет утра. Тома́ с трудом продрал глаза, еще не понимая, где находится. Воспоминания о вчерашнем дне были смутными. Раймон, стоя у раковины, насвистывал «Цветение вишни», свою любимую песенку. На мгновение Тома́ показалось, будто он снова ребенок, они на кухне их семейной квартиры и отец готовит ему завтрак.

— Ты по-прежнему любишь слабоподжаренные тосты? Я делаю вид, что могу брать предметы в руки… Забавно иногда притворяться, это как напоминание о жизни, ну, ты понимаешь, о чем я. Ты всегда садился за стол, открывал тетрадку и тоже притворялся, что читаешь, а сам за мной подглядывал. Я чувствовал спиной твой взгляд, мне нравилось твое молчание. Я ставил перед тобой тарелку, положив на край немного джема — тебе так нравилось. Ты уже тогда был маньяком по части еды. Я разворачивал газету, наставала моя очередь наблюдать за тобой. Ты уничтожал тосты, залпом выпивал стакан молока и с вызовом смотрел мне в глаза. Потом относил в раковину тарелку, молча целовал меня в лоб, выходил и ждал меня на лестничной площадке. Каждый раз, когда я отводил тебя в школу…

— …я спрашивал, какой будет твоя первая за день операция. Однажды ты рассказал — а я поверил, — что будешь оперировать человека, родившегося с двумя головами, но пока еще не знаешь, какую отрезать, а какую оставить. Ох, как я тогда испугался!

Раймон расхохотался:

— Не такое уж это было вранье, английские коллеги как раз совершили подвиг, разделив сиамских близнецов, сросшихся затылками. Вот откуда родилась та моя нелепая выдумка. Ладно, пошутили, и будет. Ну как, принял решение?

Тома́ открыл холодильник, достал пакет с хлебом для тостов, бросил два ломтика на тарелку, положил на ее край немного джема и сел за стол, подкинув и поймав на лету ноутбук.

Завтракая, он под восхищенным взглядом отца барабанил по клавиатуре.

— Как быстро ты печатаешь! Я печатал свои отчеты двумя пальцами, с ума сойти, сколько времени на это уходило!

— Ты хирург, а я пианист, ничего удивительного.

— Прости за нескромный вопрос: кому ты пишешь?

— «Окейаподо».

— Дальний друг?

— Агентство путешествий. Не делай поспешных выводов, пока что я проверяю, осуществим ли твой проект и, главное, по какой цене. Когда похороны?

— Говорю же, через три дня.

— В эту субботу я выступаю в Варшаве, отменить выступление буквально накануне немыслимо. Если отбыть завтра, — размышлял Тома́ вслух, изучая расписание рейсов, — то при разнице во времени в девять часов мы прилетели бы в тот же день. У меня были бы еще сутки, чтобы найти способ попасть куда следует. Ты знаешь, где пройдет церемония?

— В крематории, где же еще?

— Прекрасно, кто не мечтал побывать в Сан-Франциско при таких обстоятельствах! Итак, в среду… Не могу пока вообразить, что мне придется сделать в среду, но днем в четверг я должен буду сесть в самолет, в полдень пятницы приземлиться в Париже, а в субботу утром вылететь в Варшаву.

— Получается очень дорого?


— Главное, утомительно.

— Тебе это по средствам?

— Тысяча евро, если сидеть рядом с туалетом.

— В экономклассе?

Взгляд Тома́ был красноречивее утвердительного ответа.

— А еще нужно где-то ночевать.

— Об этом я не подумал.

— А мне приходится. — И он с удвоенной скоростью застучал по клавиатуре.

— Кому ты пишешь теперь?

— Ищу комнату на другом специализированном сайте.

— В чем специализация? — испуганно спросил хирург.

— Помолчи немного… Вот разумное предложение: шестьдесят долларов за ночь на первом этаже викторианского домика на Грин-стрит. Надеюсь, крематорий окажется не на другом конце города.

Тома́ подошел к стулу и достал из кармана висевшего на спинке пиджака бумажник.

— Что ты сейчас делаешь? — спросил дрожащим голосом Раймон.

— Хороший вопрос! Я собираюсь провести несколько дней с отцом и стараюсь не думать о том, что он уже пять лет как мертв.

— Последняя просьба, можно?

— Только в рамках приемлемого.

— Как тебе мой наряд?

— Твой обычный вид: я помню тебя именно в таком пиджаке, в таких фланелевых брюках с отворотами, в таких начищенных мокасинах.

— Я не просил подробностей, просто скажи, элегантен ли я.

— Ты всегда был сама элегантность, даже по воскресеньям, на меня это производило сильное впечатление.

— В том и состояла цель, — гордо ответил отец. — Понимаешь, если все пройдет хорошо, то мы друг друга найдем. Поэтому мне нужна уверенность, что я безупречен. Я же не вижу своего отражения в зеркале.

До Тома́ вдруг дошла поразительная вещь: отец выглядел гораздо моложе, чем в день своего ухода, ему можно было дать лет пятьдесят, совсем как на той фотографии, которую берег Тома́, — сделанной однажды летом, на каникулах.

— Прядь волос лежит как-то косо, — сказал он, — но это даже к лучшему, так ты смахиваешь на бунтаря.

— Ты купил билеты? — нетерпеливо спросил отец.

— Я купил билет, — поправил его сын.

— Само собой. Дисконтная карта пенсионера в прошлом, теперь я путешествую бесплатно, у моего положения есть свои преимущества. Так когда мы отбываем?

— Завтра утром. Я сложу вещи и попробую с пользой провести день.

— Извини, что напоминаю, но ты еще должен заглянуть к матери и забрать мою урну.

— Как, интересно, я ей объясню, что мне внезапно понадобился твой прах?

— Ты прав, нам нужен план. У тебя есть дубликат ключей?



Жанна удивилась, что так быстро видит Тома́ снова.

— Разве ты не выступаешь сегодня вечером в Вене? — спросила она, открывая ему дверь.

— Нет, ближайший концерт в субботу, в Варшаве.

— Вена, Варшава… Чего ты хочешь, я путаюсь во всех этих городах и датах. Раньше я следила за графиком твоих выступлений, но теперь у меня нет на это времени.

— Ты так сильно занята? — удивился Тома́.

— Милый мой, начиная с некоторого возраста время принимается капризничать. Когда развлекаешься, оно мчится вскачь, а когда бездельничаешь, оно так тянется, что с ума сойдешь. Поскольку я никому больше не нужна, то я решила получать столько удовольствия от жизни, сколько получится — и пока будет получаться.